|
|
Ах, догадайся Шефлер в те годы хоть раз вынуть пальцы из муки и променять булочки в пекарне на совсем иную булочку! Гретхен охотно позволила бы ему замесить себя, раскатать, смочить кисточкой и выпечь.
Поди знай, какая сдоба вышла бы из этой печки.
Может, и детенок в конце концов? Видит Бог, Гретхен заслуживала таких выпечных радостей.
Ну а так она сидела после утомительной работы над текстом с пылающими глазами, слегка взлохмаченной прической, выставляла напоказ свои золотые и лошадиные зубы, твердила: "О Боже, о Боже", но укусить ей было нечего, и речь шла про перестоявшую опару.
Матушка, у которой был ее Ян, помочь ничем не могла, а потому минуты после этой части занятий могли бы завершиться самым печальным образом, не будь у Гретхен ее веселого нрава.
Она быстро убегала на кухню, приносила кофейную мельницу, бралась за нее, как за любовника, и, размалывая кофе, пела с горестной страстью при поддержке матушки "Черные глаза" либо "Красный сарафан", уводила "Черные глаза" за собой на кухню, ставила воду на огонь, пока вода грелась, бегала в пекарню, набирала там -- иногда под протесты Шефлера -- свежую и старую выпечку, ставила на стол сборные чашки в цветочек, сахарницу, вилки для пирожных, между ними рассыпала по скатерти анютины глазки, потом наливала кофе, переходила к мелодиям из "Царевича", подавала эклеры и медовую коврижку, запевала "Стоит солдат на волжском берегу", укладывая на тарелках обсыпанный миндальной крошкой франкфуртский крендель, а под "Много ли там у тебя ангелят?" -- безе со взбитыми сливками, такие сладкие-пресладкие, жуя, снова заводила разговор о Распутине, только теперь уже соблюдая необходимую сдержанность, и спустя некоторое нашпигованное пирожными время можно было от чистого сердца возмущаться этим ужасным, этим порочным царским временщиком.
В те годы я и впрямь поглощал слишком много пирожных.
|
|
&nb
