|
|
И если порой я считал себя подлежащим более Распутину и страшился гетевской нетерпимости, это объяснялось смутным подозрением: доводись тебе, Оскар, барабанить в эпоху Гете, он угадал бы в тебе лишь антиестество, он отверг бы тебя как воплощение антиестества, свое же естество -- которым ты всегда восторгался, к которому всегда тянулся, даже если оно топорщилось самым неестественным образом, -- свое естество он бы подкармливал переслащенными конфетками, а тебя, убогого недомерка, пристукнул бы пусть и не "Фаустом", то уж, верно, каким-нибудь толстым томом своего "Учения о цвете". Впрочем, вернемся к Распутину.
С помощью Гретхен Шефлер он научил меня буквам большим и маленьким, научил меня с вниманием относиться к женщинам и утешал меня, когда Гете меня оскорблял.
Учиться читать и одновременно строить из себя незнайку было совсем не так просто.
Это давалось мне с еще большим трудом, чем необходимость годами изображать по ночам детское недержание.
Ведь недержание сводилось к тому, чтобы каждое утро демонстрировать недостаток, без которого я вполне мог обойтись.
А вот изображать незнайку для меня означало таить свои быстрые успехи, вести постоянную борьбу с пробуждающимся интеллектуальным тщеславием.
|
|
&nb
